Среди более чем 2000 переводов произведений русских писателей и поэтов на татарский язык обнаружилось всего одно стихотворение Е.А.Боратынского "Водопад" ["Сарлавык", Рус шигырьлђре. Казань, 1963; переводчик - Заки Нури]. Скудны и сведения о Е.Боратынском в татарской печати [см.: Совет ђдђбияте, 1939, № 7, Совет ђдђбияте, 1944, 718]. Чем объяснить это отсутствие интереса татарских переводчиков к поэту, "верность ума, чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройностьЭ языка которого отмечал А.С.Пушкин?

На наш взгляд, здесь имеет место целый ряд причин, ограничивающих возможности широкого перевода произведений Е.Боратынского на татарский язык.

Прежде всего это общая трудность перевода текстов, принадлежащих к неоднородным языкам, связанная с существованием границ культурной, в том числе и в первую очередь - мировоззренческой, среды (например, невозможность перевода на татарский язык наименований Бога во множественном числе: "фимиам я буду посвящать отеческим богам", "отчизна светлая героев и богов", частичная лакунарность у слов богиня - фђрештђ "ангел", божество "божества разжалованный лик" - тђре "икона, образ', буквально "крест", межуровневая эквивалентность у слов творец, зиждитель, создатель").

Значительные трудности для понимания стихотворений Е.Боратынского, и соответственно их перевода составляют так называемые лакуны культурного фонда, речь идет об определенном комплексе знаний, особенно в области древнегреческой и древнеримской мифологии, поскольку одни из прецедентных имен, употребляющихся в языке произведений Е.Боратынского еще "живы" для татарской культурной общности (Геракл, Плутарх, Карфаген, Пальмира), другие утрачиваются (хариты, камены и т.п.).

Помимо культурного расстояния, переводчик испытывает естественные трудности, связанные с преодолением исторического контекста и необходимостью отразить стилистический срез, т.е. язык произведений Е.Боратынского характеризуется обилием старославянизмов, книжной и высокой лексики, архаизмов, историзмов (младая, хладной, вран, пиит, стезя, огнь, длань, перст, альков и др.), встречаются окказионализмы (пустынничный обед, нечуждая жизнь), отдельные просторечные образования (марать), стилистически маркированные морфологические и словообразовательные формы (хладной, младой, божиею, дружний и др.).

Следует также отметить особую метафоричность языка Е.Боратынского, выражающуюся не столько в идентифицирующий форме, приводящей к омонимии, и не в сравнениях, а в своеобразной логической полисемии и особенно в "когнитивной" метафоре, возникающей в результате сдвига значений в своеобразной сочетаемости (жар стихов, бессмысленная вечность, крылатый вздох).

Характер метафоричности, вся система лексико-семантических средств и синтагм отражает сложную, противоречивую, психологически насыщенную личность лирического героя, для которого нахождение на двух крайних точках бытия одновременно (жизнь - смерть, веселье - уныние, сердце - ум, земля - небо) - постоянная реальность.

Неудивительно, что произведения философичного и психологически многозначного Е.Боратынского представили особую сложность для перевода на татарский язык. Ведь Боратынский, как известно, был не всегда понятен даже для своих современников. "Оттого чтобы дослышать все оттенки лиры Боратынского, надобно иметь и тоньше слух и больше внимания, нежели для других поэтов. Чем более читаешь его, тем более открываешь нового, не замеченного с первого взгляда - верный признак поэзии, сомкнутой в собственном бытии, но доступной не для каждого" [Киреевский. Летопись жизни... С.235].

Широкому переводу произведений Е.Боратынского на татарский язык препятствует и системно-структурный фактор, для полноценного перевода необходимо, чтобы системы языков соотносились в аспекте эволюционного развития (имеется в виду прежде всего система синонимических средств и вариантов), не последнюю роль играет и состояние лексикографической базы языка перевода.

При отборе художественных текстов для перевода или изучения того или иного писателя в школе зачастую руководствуются критерием ?понятности / непонятности? текста широким читателем. Уместно здесь процитировать самого Боратынского, изложившего мнение как об отношениях между читателем и писателем, так и о совершенствовании языка: "Мне кажется, что не должно пугаться неупотребительности выражений и стараться, чтобы коренной их смысл совершенно соответствовал мысли, которую хочешь выразить. Со временем они будут приняты и войдут в ежедневный язык. Вспомним, что те из нас, которые говорят по-русски, говорят языком Жуковского, Пушкина, и Вашим, языком поэта, из чего следует, что не публике нас учить, а нам учить публику" [Боратынский - Вяземскому, Летопись жизни... С.225].

В настоящее же время так называемое сближение литературного и разговорного языка, изгнание диалектных и ?высоких? слов из русского (равно и татарского языка) привело к тому, что, словами Боратынского, "все губит, все мертвит невежества ярем" (см. о состоянии современного русского языка в монографии [Русский язык конца ХХ столетия]).

В конце выступления будет предложен анализ перевода стихотворения Е.Боратынского ?Водопад? на татарский язык.

Поэтическое мастерство Е.А.Баратынского было, как известно, высоко оценено А.С.Пушкиным, который писал: "Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого, хотя несколько одаренного вкусом и чувством" ("Наброски мыслей о Баратынском").

"Поэзия раздумий над жизнью", ее гамлетовские мотивы с многогранностью и переменчивостью человеческих чувств, верований и разуверения - все это и многое другое требовало адекватных форм выражения, как традиционно-поэтических, так и свежих или обновленных.

Философско-элегический настрой стимулировал некоторую усложненность синтаксического строя элегий и ряда стихотворений, которая, однако, не нарушила "речей спокойную простоту". Следуя задаче развертывания информации и сохранения при этом гармонии стихов и их эмоциональной тональности, Баратынский достаточно широко использует синтаксическую однородность в сфере подчинительных отношений, то есть многокомпонентных предложений с однородным соподчинением придаточных.

При этом для его поэзии наиболее характерны присубстантивные позиции распространяющих единиц, реализующих атрибутивные отношения. Однако обращает на себя внимание тот факт, что служебные форманты (союзы, союзные слова) раскрываются во всех своих валентностных возможностях, что способствует синкретичности значений и обогащает смысловой строй стихотворений. В качестве средства связи определительно-описательных предложений с главным предпочитается союзное слово где, балансирующее на грани атрибутивно-локальных отношений и способствующее передаче чаще не выделительно-определительных, а характеризующих значений:

Синкретичность форманта где создается за счет коррекции его с контактными словами - на краю земли и туда, туда. Имеют место взаимосвязи слова где с наречием там в постпозитивных построениях, где модель "субстантив - где" пересекается с моделью "там - где":

Данная, заключительная часть стихотворения соотнесена с предшествующей, в которой представлены 4 однородных придаточных определительных с где.

Союзное слово который как менее лаконичное и формально изменяемое замечено нами только в описательных номинативно-апеллятивных рядах при личных местоимениях ты - вы, также достаточно разветвленных:

Как следует из отрывка текста, наряду с который употребляется местоимение кто. Последнее представлено и в других случаях, где отсутствует апеллятивность, в частности имеет место и модель ?блажен, кто...?, перекликающаяся с соответствующей у А.С.Пушкина:

Развернутая фразовая номинация носит не столько описательно-констатирующий, сколько предположительный характер и элемент сомнения на фоне придаточного условного и риторического вопроса, предваряющих перечислительный ряд.

Семантика гипотетичности и допущения также способна сгущаться, получая форму многокомпонентного предложения, нередко периодического характера. В последнем случае серия однородных придаточных в первой части, имеющей интонацию повышения и передающей напряжение, противопоставляется второй, более лаконичной части:

Формант когда, так же как и где, семантически многозначен. В нем совмещается условно-временная семантика с преобладанием условной-потенциальной и ирреальной. В других контекстах когда приобретает темпорально-атрибутивный смысл, ориентирующийся на субстантивные лексемы со значением времени.

В целом примечателен тот факт, что симметричные сложные построения, не нарушающие ?стройность необыкновенную? (А.С.Пушкин) его творений, сопровождаются модусно-оценочным компонентом, вносящим те или иные нюансы и обертоны в повороты мыслей и переливы чувств. Это способствует тому, что даже объемные строфы и целые стихотворения не столько описывают и изображают, сколько развивают поставленную тему, передавая динамику мыслей и чувств.

Художественная элита России сыграла определяющую роль в развитии форм словесного выражения деяний и состояний человека, в становлении литературного языка нации. Каждое стихотворение открывало новое явление не только в поэзии, но и в русском языке. Тема "Баратынский и Веневитинов" еще ждет своего осмысления. И хотя не найдено достаточного фактического материала, однако текстовые связи, обнаруживающиеся в их творческом наследии, явно свидетельствуют о внимательном отношении двух незаурядных личностей XIX века к деянию друг друга.

Их сближает не только время, но и та интеллектуальная и духовная атмосфера, которая царила в салоне З.Волконской, в московском сообществе любомудров. Отсюда - общность тем, пристрастие к жанру элегий и стремление к философскому осмыслению бытия. Д.В.Веневитинов настойчиво требовал от поэзии философского содержания. В статье "Несколько мыслей в план журнала" (1826, издана в 1831 году) он пишет: "...истинные поэты всех народов, всех времен были философами и, так сказать, венцом просвещения" [Веневитинов, 1980. C.131]. В "Последней смерти" высокий слог Баратынского становится инструментом познания сложных философских проблем, диалектики развития мира.

Увлеченность античностью (по свидетельству современников, Д.В.Веневитинов читает на древнегреческом языке Гомера), приводит его к глубокому освоению диалектики Платона. В письме к А.И.Кошелеву (июль, 1825 год) он искренне пишет: "К Платону начинаю привыкать, читаю его довольно свободно и не могу надивиться ему, надуматься над ним" [Веневитинов, 1980. C.352]. Отсюда очевиден специальный его философский трактат "Анаксагор. Беседы Платона".

Е.А.Баратынский не только отражает в своей философской лирике законы диалектики, но и изыскивает языковое средство их выражения, используя повторную номинацию как содержательно-структурную категорию текста (к сожалению, не разгаданную в лингвистике до сих пор).

Закон Платона о противопоставлении одного - иному [Лосев, 1993. С.122] Е.А. Баратынский передает средствами повторной номинации:

К примеру, о единстве субъекта и объекта Веневитинов провозглашает: ?Субъект совершенно в объекте? [Веневитинов, 1980. С.350]. Е.А.Баратынский в свою очередь резюмирует: "Мгновенье мне принадлежит, / Как я принадлежу мгновенью". Закон единства и борьбы противоположностей звучит в поэтической строке: "Не вечный для времен, я вечен для себя". Д.В.Веневитинов считает, что "все законы явлений, случаев и пр. заключаются в высокой мысли о законе" [Веневитов, 1980. С.350]. Е.А.Баратынский пишет: "...один закон, закон уничтоженья".

В предикативных единицах с повторной номинацией повторяющиеся лексические единицы выступают по отношению друг к другу как производящее и его семантический дериват: "И на творенье ополчил Все силы, данные творенью".

В повторной номинации в отличие от лексического структурного повтора преобладают слова именных частей речи:

Повторная номинация формирует текстовые смыслы и является одним из открытий Е.А.Баратынского в поэтическом выражении законов диалектики, раскрываемых в прозе Д.В.Веневитинова.

Как известно, временная лексика очень частотна и обладает рядом специфических особенностей. Это касается прежде всего использования данной лексики в языке художественных произведений, поскольку она может носить глубоко индивидуальный характер и отражать своеобразие авторского стиля.

Временная лексика по своему происхождению является чаще всего результатом исторических изменений в семантике исконного корня. На ранних этапах развития в языке не существовало слов, которые выражали бы чистую идею времени; поэтому первоначальное представление о времени, как правило, оформлялось лексемами общего содержания (обозначающими какие-то явления природы, состояния погоды, наименования сельскохозяйственных работ и др.).

Представление о времени в языке необычайно емко и абстрактно, и потому только в определенном контексте на первый план выступает способность временной лексемы обозначать как "время вообще", так и "временной отрезок" или "временную точку".

Для временной лексики в языке характерна своеобразная синкретичность, которая обусловлена семантическими особенностями этих древних лексем и их способностью к семантическим преобразованиям в художественном тексте.

Особого внимания заслуживает функционирование временной лексики в поэтическом тексте; случаи семантической трансформации в нем более частотны в силу присущей подобным текстам ассоциативности и образности.

Использование слов с общим значением времени в поэзии Е.А.Баратынского имеет целый ряд особенностей, которые необходимо учитывать в связи с тем, что временные лексемы в языке его произведений очень частотны и принадлежат к различным лексико-семантическим группам (например, названия времен года, месяцев, времени суток, периодов жизни и т.д.).

Семантические преобразования временной лексики в поэтическом языке Е.А.Баратынского носят индивидуально-авторский характер и способствуют созданию особого поэтического стиля. Часто на первый план выступает не сама временная лексема, а ее семантическое преобразование, поскольку актуализируются другие (?невременные?) оттенки значения за счет неожиданных ассоциаций. Это может привести к своеобразному взаимодействию между разными лексемами: собственно временными и общего содержания.

Случаи подобных семантических трансформаций в поэтическом языке Е.А.Баратынского настолько частотны, что иногда носят типовой характер. К числу подобных моделей можно отнести следующие:

"Время суток / времена года" - "период жизни". Например: вяну в утро дней (т.е. в юности); твой закат пышней, чем день (т.е. старость, зрелость); осень лет (т.е. старость); жизни прекрасную весну(т.е. юность);

"Временной отрезок" - "возраст". Например: достичь ветхих дней (т.е. старости); златые времена младых затей (т.е. юности); отлетает век младой (т. е. молодость);

"Время года" - "состояние души". Например: превратили в ясный день сумерки мои (т.е. радость, печаль); нет уже весны в душе моей (т.е. счастья) и т.д.

Особый интерес вызывают случаи, в которых базой для семантических преобразований являются производные от временных лексем, в частности, прилагательные. Их стремление разорвать семантические отношение с производящими существительными и называть признак непосредственно, безотносительно характерно для любого поэтического текста. Особенностью языка Е. А. Баратынского является частотность случаев, в которых семантической трансформации подвергаются даже такие прилагательные, которые имеют предельно четкую мотивацию и такую же структуру, на что указывает характер словообразовательных отношений и адъективный суффикс -н-, особенно часто оформляющий подобные прилагательные от временных лексем. Эти случаи также носят типовой характер. Можно выделить семантический перенос по модели: "Имеющий отношение к какому-либо промежутку времени" - "обладающий определенным качеством". Например: в безмолвии ночном (т.е. таинственном); юности моей поблекли утренние розы (т.е. свежие); ветр осенний (т.е. холодный) и т.д.

Синтаксическая сочетаемость временной лексики в поэтическом языке Е.А.Баратынского также своеобразна, поскольку она может носить нетрадиционный характер и является одним из способов конкретизации или модификации значения слова в поэтическом контексте. Например: достичь ветхих дней (т.е. дожить до старости); ночь сгустилась (т.е. сгустилась темнота) и т.д.

Многие из подобных дериватов контекстуально ограничены, поскольку их конкретизация осуществляется только в контексте. Это обстоятельство используется автором для достижения определенных художественных целей.

Указание на время не терпит неточности или описательности, однако Е.А.Баратынский часто использует для наименования временных реалий перифраз с целью выделения и подчеркивания какого-то определенного отрезка времени в чисто поэтическом смысле: летун седой (т.е. время); дочь любимая природы (т.е. весна) и др.

В поэтическом языке Е.А.Баратынского семантическое поле времени представлено в чрезвычайно расширенном варианте. Это происходит за счет частого поэтического использования слов с "невременным" значением в семантически преобразованном виде, хотя, как известно, традиционная временная лексика является в языке "непополняемой" группой слов. Так, в произведениях Баратынского можно достаточно часто обнаружить подобные примеры: века минувшие из тьмы своей восстали (т.е. из времени); и в ведро, и в ненастье (т.е. в любое время) и т.д.

Таким образом, поэтический язык Баратынского изобилует нестандартным и своеобразным использованием лексем, относящихся к древнейшему пласту лексики, связанной с обозначением времени и различных временных отрезков. Это своеобразие - одна из важных составляющих того индивидуально-авторского стиля, который характерен для языка этого великого поэта.

В поэзии Боратынского современники находили "чистоту языка" (О.М.Сомов), "свежесть слога, живость и точность выражения" (А.С.Пушкин). Будучи, по известному определению В.Г.Белинского, "поэтом мысли", Боратынский всегда особое внимание уделял языку своих произведений как средству самовыражения: "Что касается до слога, надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать друг другу свои мысли: если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно или вовсе не понимают" [Московский телеграф, 1827. Ч.13. № 4. С.331]. Стремясь к созданию конструкций, способных наиболее полно отразить идеи и переживания автора, поэт избегал ?пустых? трафаретных выражений, немотивированных словоупотреблений. Однако нельзя не учитывать мощного влияния на язык его сочинений поэтической традиции, которая требовала введения в текст ?высокой? лексики, античной ономастики, перифрастических оборотов и т.д. В связи с этим лингвистический материал сочинений Боратынского представляет исключительный интерес для исследователей.

Группа наименований ребенка в языке Боратынского включает следующие лексемы: младенец, дитя, малютка, ребенок, дети (рассматривается как Pluralia tantum), отрок, мальчик, девочка, их субъективно-оценочные производные. В синонимический ряд наименований ребенка включаются любые лексемы, обозначающие невзрослого человека и характеризующие его с той или иной стороны: чадо, сын, дочь (при обозначении малолетних), найденыш, подкидыш, недоносок и подобные. Таким образом, рассматриваемые лексемы объединяются прежде всего на основе их денотативной близости.

Проведенный анализ языкового материала позволяет сделать следующие наблюдения общего и частного характера:

1. В стихотворных текстах Боратынского наиболее частотны существительные младенец, дитя, малютка, а в прозаических - дети, мальчик, девочка, т.е. более конкретные в семантическом плане лексемы. В языке поэта не встречаются некоторые современные разговорные наименования ребенка типа карапуз, малыш, крошка и под.

2. В силу высокой точности словоупотребления компоненты синонимического ряда достаточно четко дифференцируются по своим семантико-стилистическим особенностям. Так, младенец обозначает, как правило, ребенка грудного возраста: Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя, Первым стенаньем качать нудит свою колыбель ("Мудрецу"). Слово дитя обозначает более самостоятельный возраст, когда человек открывает для себя мир, общается с природой, ср.: как от цветка бежит к цветку дитя ("Перелетай к веселью от веселья..."). Малютка имеет ласковый или шутливый оттенок: Как мила Малютка Олинька была ("Бал"), ср. в устах другого героя с противоположной окраской: жеманная девчонка (там же). Субъективно-оценочные производные почти всегда имеют отрицательную коннотацию, ср. также в тексте эпиграммы: твой кумир разбил он, как мальчишка, И, как щенок, его загадил он ("Убог умом, но не убог задором..."). Слово ребенок, вероятно, сохраняющее разговорную окраску, встречается достаточно редко, в контекстах бытового или негативного характера: А ваша муза площадная (...) Подобна нищей развращенной, Молящей лепты незаконной С чужим ребенком на руках ("Когда печалью вдохновенный...").

3. У наименований ребенка легко развивается качественность семантики, о чем свидетельствует их частотность в аппозитивной и предикативной функциях, возможность появления метафорических значений, активность отсубстантивных прилагательных (младенческий, детский и под.).

4. Родовая принадлежность наименований ребенка обусловливается наличием или отсутствием семы ?указание на пол?. Так, малютка - лексема общего рода, полностью зависящая от специфики денотата, ср.: малютка Купидон ("Где ты, беспечный друг?..", др.ред.), но: Малютка, в самом деле, с каждым имела сходство ("История кокетства"). Слово дитя сохраняет принадлежность к среднему роду, но иногда подчиняется согласованию по смыслу: Дитя, взлелеянный природою пустынной, Ее одну лишь зрел, внимал одной лишь ей (Отрывки из поэмы "Воспоминание").

5. В языке Боратынского отмечается грамматическая неодушевленность существительного недоносок, указывающая, очевидно, на старое значение ?мертвый плод?: На земле Оживил я недоносок. Отбыл он без бытия ("Недоносок"). В наше время это слово обозначает ребенка, рожденного до времени, но обычно живого. В том же значении оно встречается и у А.С.Пушкина, однако в словаре В.И.Даля зафиксировано значение "выкидыш", возможно, более раннее.

Одной из особенностей словообразовательной системы русского литературного языка ХIХ века является активное употребление конфиксальных прилагательных и прежде всего - с начальным без-..., генетически восходящим к предлогу. Эти адъективы характеризовались емкостью и четкостью значения, отличаясь от соответствующих предложно-падежных сочетаний, с которыми они могли быть связаны первоначально. В этот период они уже дифференцировались с конфиксальными же формами на без....ый (типа безволосый), продуктивность которых была ограничена узким кругом мотивирующих основ, включающих в себя соматическую лексику. Краткость, выразительность, точность словообразовательного значения "не имеющий того, что названо мотивирующим словом", делала использование форм на без.....ный чрезвычайно удобными для поэтического текста.

С точки зрения основной словообразовательной структуры прилагательные на без....ный могли производиться от существительных конкретной и абстрактной семантики при выражении общего значения "лишенный того, что названо производяшей основой". Этот словообразовательный тип был достаточно продуктивным в начале XIX века. Но в языке Боратынского можно обнаружить не так много конфиксальных прилагательных, мотивированных конкретными существительными. Это образования типа безглагольный (сердцем разумею речь безглагольную твою - "Водопад") или безнаградный (берется ли за труд, наверно, безнаградный - "Гнедичу"), бесконечный (дождь бесконечный ливмя лил - "Цыганка") и т.д. Многие из подобных форм подверглись процессу семантического переосмысления и используются в языке Боратынского в предельно отвлеченном значении. Так, прилагательное бесплодный - одно из наиболее частотных в лирике поэта, выступает в огромном количестве различных сочетаний при выражении общего значения - "бесполезный, напрасный": бесплодный (вечер, зов, печаль), прилагательное безмолвный - "спокойный, мирный", беззвучный - "приглушенный" (безмолвен лес, беззвучны небеса - "Осень") и т.д. На процесс семантической трансформации указывает и неожиданная сочетаемость подобных образований. Так, например, бессонный, характеризуя впечатлительность самого поэта, выступает в его стихах в сочетании со словом душа (...с бессонною душой, С душою чуткою поэта Ужели вовсе чужд я света"), но ср. стандартное употребление в некоторых произведениях поэта: А в ночь бессонную одна, одна с раскаяньем напрасным...- "Эда") и т.д.

Основная масса форм на без....ный, используемых в лирических стихотворениях Боратынского, мотивируется существительными отвлеченной семантики, что способствует усилению философской основы этих произведений. Например: беззаботная доля, беззаботные гости, безумная толпа, беспокойные дни, безвременная тишь, безнадежный человек, беспристрастный сатирик, безграничное увлечение, безжизненный скелет, безлюдная пустыня, беспредельные небесные поля, бесполезный дар, бесстрастный глас и др. Многие из приведенных прилагательных зафиксированы толковыми словарями, в частности САР, и, по мнению некоторых исследователей, употреблялись в языке XIX века параллельно с предложно-падежными сочетаниями, от которых подобные адъективы могли быть образованы с помощью суффикса -н-(ый): без людей - безлюдный, без надежды - безнадежный и т.д. Однако четкость выражаемого словообразовательного значения заставляет усомниться в такой соотнесенности форм на без....ный и характеризует их именно как конфиксальные, мотивированные только существительными. Безжизненный скелет - это не скелет без жизни, а скелет, в котором нет жизни; бесполезный дар - это не дар без пользы, а дар, который не приносит пользы людям (речь идет о певце в стихотворении "Последний поэт"). Безжизненная весна - это весна, лишенная жизни, производящая впечатление неживого, а не весна без жизни (дочь любимая природы, безжизненна весна - "Отъезд") и т.д.

Одна из важнейших особенностей поэтического языка Боратынского - стремление к семантической выразительности и эмоциональности, а потому многие формы на без....ный используются уже в собственно "качественном" значении, характеризуя признаки чего-либо безотносительно, отвлеченно, немотивированно. Подобному переосмыслению подверглись такие часто употребляющиеся в стихотворениях Боратынского формы, как: безумный ?крайне безрассудный?, безжизненный ?производящий впечатление неживого? или безмятежный "невозмутимо спокойный" и т.д., которые выступают в текстах Боратынского в самых неожиданных сочетаниях, придающих его языку особую выразительность: безумный сон, безумное ожидание, безумная сила, безумная толпа, безумные стада, безжизненный сон, безжизненные лета, безжизненный сон, безмятежное свидание и др. Полной семантической трансформации подверглись такие конфиксальные адъективы, которые утратили соотнесенность с какой бы то ни было производящей основой и называют признак безотносительно и отвлеченно, формально сохраняя первоначальную структуру. Например: беспечный "беззаботный", бездушный "бессердечный", безотчетный "инстинктивный", бесприютный "исполненный равнодушия", бестрепетный "неустрашимый, смелый", безвестный "ничем не знаменитый" и т.д. Боратынский использует подобные адъективы в самой неожиданной сочетаемости, необходимой для его индивидуально авторского представления о каких-то явлениях, описываемых в стихотворном тексте: беспечный лепет, бездушная пыль, безотчетное страданье, бесприютная роща, бестрепетный герой, безвестные сновиденья и т.д.

Один из авторских приемов связан с использованием повторов однокоренных слов, особое место среди которых занимают конфиксальные прилагательные или существительные на без....ие. Наиболее ярким примером могут служить такие поэтические строки Боратынского, как: "Крылатою мыслью он мир облетел, / В одном беспредельном нашел ей предел" ("На смерть Гете") или "И, страстного, отрадному бесстрастью / Тебя я научу" ("Истина") и т.д. Подобные повторы могут быть охарактеризованы как своеобразный авторский прием, свидетельствующий об оригинальности и большой внимательности Боратынского к слову в поэтическом тексте.

Контраст как композиционно-стилистический принцип развертывания речи принадлежит к числу характерных свойств романтизма. Стремясь понять "анатомию стихотворения" (Н.Гумилев) Е.А.Боратынского, исследователь находит тому множество подтверждений. Динамическое противопоставление двух содержательно-логических планов реализуется на всех уровнях стиха: звуковом, композиционном, образно-тематическом, словесном. В числе лексических средств выражения контраста в лирике Е.А.Боратынского можно выделить следующие типы:

• разнокорневые антонимы: Дало две доли провидение / На выбор мудрости людской: / Или надежду и волнение, / Иль безнадежность и покой;
  
  
• словообразовательные антонимы: Я безрассуден - и не диво! / Но рассудителен ли ты...?;
  
  
• семантически неоднородные противопоставления: Две области - сияния и тьмы - / Исследовать равно стремимся мы;
  
  
• морфологически неоднородные противопоставления: Но я безрадостно с друзьями радость пел;
  
  
• несоотносительные звенья антонимичных словообразовательных гнезд (семантический контраст корневых морфем): И погналась за модой новосветской, / Но погналась старуха непутем;
  
  
• гипонимы: На все свой ход, на все свои законы. / Меж люлькою и гробом спит Москва;
  
  
• синонимы: Есть что-то в ней, что красоты прекрасней, / Что говорит не с чувствами - с душой;
  
  
• единицы одного словообразовательного гнезда, не являющиеся антонимами: Сам судия и подсудимый, / Скажи: твой беспокойный жар - / Смешной недуг иль высший дар?;
  
  
• "функциональные квазиантонимы": Проворно шапку-невидимку / На шар земной набросит он, / Или, в мгновение зеницы, / Чудесный коврик-самолет / Он подо мною развернет... (семантическая функция "верх - низ" выражена оппозицией лексем шапка - коврик);
  
  
• семантическая оппозиция слова и словосочетания: В тихой сладостной кручине / Слушать буду голос твой, / Как внимают на чужбине / Языку страны родной.
  
  
• семантические дериваты антонимов (омонимы, ЛСВ, переносные значения), создающие мнимый контраст: Сначала мысль,воплощена / В поэму сжатую поэта, / Как дева юная, темна / Для невнимательного света.

В поэзии Е.А.Боратынского контраст находит себе выражение практически во всех известных фигурах речи, как в тех стилистических приемах, которые основаны на антонимии (в широком смысле), так и тех, для которых содержательно-логическая противоположность не является приемообразующей:

• антитеза: В глуши лесов счастлив один, / Другой страдает на престоле;
  
  
• стилистический прием обозначения противоречивой сущности явлений, диалектики жизни: Как много ты в немного дней / Прожить, прочувствовать успела!;
  
  
• параллелизм: Обращусь ли к небесам, / Оглянуся ли на землю - / Грозно, черно тут и там;
  
  
• оксиморон: С тоской на радость я гляжу;
  
  
• инверсия: Гляжу на свет, и видя в свете / Свободу глупости и зла, Добра и разума прижимку...;
  
  
• градация: Вчера задумчива, я помню, ты была, / Сегодня ветрена, забавна, весела;
  
  
• риторический вопрос: К чему невольнику мечтания свободы?;
  
  
• риторическое обращение: Бури грохот, бури свист! / Вихорь хладный! Вихорь жгучий!;
  
  
• многосоюзие: И все навывороот он видит: / И бестолково любит он, И бестолково ненавидит;
  
  
• бессоюзие: Все можно возвратить - мечтанья невозвратны!;
  
  
• анафора: первая строфа стихотворения "Звезда" начинается: Взгляни на звезды: много звезд / В безмолвии ночном, а вторая: Взгляни на звезды: между них / Милее всех одна;
  
  
• эпифора: в стихотворении "Песня" первая и вторая строфы оканчиваются словами ...Что в пору ту? скажи, живая радость, / Тоска ли в ней?, а третья и четвертая: ...что прежде было в радость, / То в муку ей!

Историю смены взглядов на язык обычно соотносят с именами известных лингвистов. Только в последнее время об историческом лингвистическом континууме стали говорить как о смене научных парадигм языковедческого мышления. В других областях науки гуманитарного профиля давно уже принято характеризовать развитие науки в тесной связи с развитием общественного мировоззрения. По отношению к лингвистике таким образом ставить вопрос чрезвычайно трудно. И это имеет свое основание. Отношение человека к языку, точнее, ощущение им языка, по-видимому, входит в тот круг внутрисубъектных феноменов, которые в принципе не могут быть отрефлексированы даже на бытовом уровне сознания. Тем не менее, как мы предполагаем, данное явление существует в определенной исторической динамике. Различные научные видения языка (то как отстраненной от человека системы знаков, то, наоборот, как ?дома бытия?, то выделение его орудийности, то эстетической функции и т.п.), по нашей идее, являются разными концептуальными выражениями разных парадигм массового языкоощущения его носителями. Насколько может быть верифицирована данная гипотеза? Как нам кажется, это должен быть достаточно неординарный исследовательский путь, соответствующий неординарности исследуемого объекта. Думается, что одним из способов проникновения в виртуальную сущность массового языкоощущения в те или иные исторические периоды может послужить анализ функционирования лингволексем типа слово, речь, язык и т.п. в творчестве разных поэтов. Безусловно, что при этом поставленная задача имеет и свою собственную ценность, позволяя выявить лингвостилистическое своеобразие каждого поэта.

Проведенный анализ показал, что в целом Е.Боратынский нечасто использовал вышеописанные лингволексемы. Обычной является актуализация метонимического значения данных лексем: "Я трепетал, словам ее внимая..." ("Истина"); "Волхва словами пробужденные" ("Две доли"); "Кого не оскорбит язвительный язык" ("Гнедичу..."). Реже актуализируются метафорические лексико-семантические варианты этих слов: "Предрассудок! он обломок давней правды. Храм упал; а руин его потомок языка на разгадал? ("Предрассудок!..."). Единичной является актуализация архаичного лексико-семантического варианта лексемы слово, который в настоящее время не выделяется в словарях, - "слово по Евангелию": "Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным, жизнь для волненья дана..." ("Мудрецу"). Тем не менее ясно очерчивается характер языкоощущения поэта: его поэтическое "я" - это не "я" говорящее, а "я", передающее чувство гармонией звуков в словах, его стихи - это не слово поэта, а его голос, его песнь, "лиры глас", "бренчание незвонких струн": ?Там, очарованный, влюбился я в искусство другим передавать в согласных звуках чувство..." ("Н.И.Гнедичу"). Для поэта слова не заменяют чувства, не сплетаются с ними, - они лишь его наименованье. Слово скорее одежда мысли, а не ее оковы: "Все мысль да мысль! Художник безумный слова!" ("Все мысль..."). В творчестве поэта не прослеживаются оппозиции "говоримое - это не чувствуемое" и наоборот, "говоримое - это не делаемое" и наоборот. Дальнейшее развитие поэтического языкоощущения в творчестве поэтов последней трети ХIХ века пойдет, как показало исследование, по линии обострения ощущения конфликта между словом, делом и чувством.

Словарь языка писателя является одним из удобных средств изучения его индивидуального стиля. В настоящее время существует несколько десятков различного типа авторских словарей русских писателей (толковые, частотные словари, конкордансы, словоуказатели (индексы) и др.). Предпринимались попытки словарного описания языка Е.Боратынского; в частности, можно сослаться на солидное издание, включающее в себя конкорданс и словарь рифм к произведениям поэта (см. [Shaw J.T., 1975]).

Значительные преимущества компьютерной реализации текстотеки и текстобазирующихся языковых справочников, а также малодоступность издания Шоу обуславливают целесообразность создания фонда поэтических произведений Е.Боратынского на новой технологической базе.

Создаваемый в Казанском университете компьютерный фонд произведений Е.Боратынского включает в настоящее время компьютерную текстотеку, конкорданс и частотный словоформоуказатель. Текстотека включает все тексты, отраженные в полных собраниях стихотворений поэта (см. издания 1989 и 1982 годов), а также разночтения, представленные в предшествующих изданиях. Конкорданс содержит в алфавитном порядке все словоформы поэтических текстов Е.Боратынского (с контекстами, отражающими все словоупотребления); общий объем - более 47000 словоупотреблений. В частотном словаре представлены все словоформы с частотой 2 и более в порядке убывания частоты. Компоненты фонда связаны между собой и дополняют друг друга.

Словарные источники (особенно конкордансы) дают материал для изучения идиолекта поэта, для характеристики особенностей отбора и использования изобразительных средств языка, для выяснения соотношения в его языке узуального и окказионального, индивидуального и общего. Словари предоставляют информацию для характеристики разнообразных групп слов, объединенных различными признаками, см., в частности: а) префиксальные и конфиксальные образования: без- (безмундирный, безмыслие, безужинный, безнаградный и др.); не- (неизвинительный, незаходимый, незнаемый и др.); со- (соратный, соотчичей, соименница и др.); б) сложные слова различного типа: бурнопогодый, горделиво-задумчивый, дряхлолетний, жизнехуленье, златочешуйчатый, мощно-крылатый, природно-своенравный, самовластитель, самопонятье, сладостно-туманный, тяжело-каменный, угодительно-нежный, хладно-сжатый и др.; в) заимствованные слова (ср. западноевропеизмы - бюро, вальсировать, вахтпарад, вилла, контрибуция, когорта, корректура, котильон и др.; ориентализмы - алмаз, алый, барыш, кайма, казна, караул, кинжал и др.).

Компьютерная реализация тектотеки существенно оптимизирует поиск и анализ и других (не только лексических) элементов и особенностей текста (фонетико-графических, морфологических, синтаксических и др.).

Афористичность - один из существенных признаков поэтического языка Боратынского, и выразительные и меткие изречения поэта, безусловно, заслуживают специального словарного описания и широкого представления в современных сборниках (энциклопедиях) афоризмов.

С целью более адекватного представления особенностей поэтического языка необходимо отражение всех типов авторских вариантов и разночтений в текстах. Это относится и к пунктуационным вариантам, однако нередко в изданиях отражается пунктуация публикатора, которая подчас довольно существенно отличается от авторской.

Анализ вариативности в выборе языковых форм, отраженной в прижизненных изданиях и автографах писателя, дает интересный материал для характеристики его творческой манеры, для рассмотрения эволюции, развития индивидуального стиля, для выяснения особенностей словоупотребления.

Как известно, сравнение - важный путь познания. Индивидуальное в писательском стиле наглядно проявляется при сравнении его со стилем другого автора. Наличие писательских словарей позволяет сопоставить особенности словоупотребления Е.Боратынского и ряда писателей первой половины XIX века.

Представим в качестве примера некоторые результаты сравнения словарей Е.Боратынского и М.Лермонтова (следует отметить, что объем стихотворных текстов Боратынского почти в три раза меньше объема текстов Лермонтова, в которых зафиксировано около 133000 словоупотреблений).

Сопоставление показывает, например, преобладание таких слов, как поэт - 52 : 37 (сначала приведено количество словоупотреблений в текстах Боратынского, после двоеточия - Лермонтова); муза - 42 : 14; лира - 22 : 9; пиит - 4 : 0; певец - 54 : 30 и др. См. преобладание античных и мифологических имен у Боратынского: Аврора - 5 : 3; Купидон - 5 : 3; Парнас - 12 : 1; Феб - 9 : 1 и др.; а также отсутствие у Лермонтова имен, часто используемых Боратынским: Аполлон (7), Киприда (5), Фортуна (7), Харита (9) и др.

Особенности поэтического видения, мировосприятия, пристрастия поэта могут проявляться в использовании тех или иных лексических единиц; см. ночь, ночной - 0,11% : 0,22% (в процентах указывается доля словоупотреблений данной лексемы в общем количестве словоупотреблений); луна, лунный - 0,03% : 0,08%; день, дневной - 0,41% : 0,32%; утро, утренний - 0,06% : 0,05%. Анализ показывает у Боратынского большую частоту слов со "светлой" семантикой (темный, темно - 16; светлый, светло - 26) и обратную картину у Лермонтова (соответственно 112 и 56).

Ряд особенностей словоупотребления обусловлен биографией автора (эпохой, местом проживания и т.п.); ср., с одной стороны, преобладание "кавказских" слов у Лермонтова (Кавказ, кавказский - 2 : 40, см. также гора - 25 : 200), а с другой стороны, большее количество слов, связанных с Финляндией, у Боратынского (Финляндия, финляндка, финн, финский - 22 : 5).

Интересные сведения дает сравнение материалов словаря Е.Боратынского со словарями других авторов, в частности, А.С.Пушкина.

В перспективе планируется подключение материалов фонда к сети Internet, и интересующиеся творчеством Е.Боратынского получат удобное средство доступа к текстам поэта.

Компьютерные текстотеки и текстобазирующиеся словари, как показывает анализ, предоставляют хорошие возможности для анализа языка художественных произведений (в том числе и в сравнительном аспекте) и являются весьма перспективной и оптимальной формой описания идиолекта писателя.

Исследование ономастического пространства поэтического текста представляется актуальным в связи с недостаточной изученностью. А между тем характер употребления антропонимов в творческой лаборатории поэта является одним из существенных факторов в его идиолекте.

Е.А.Баратынский - поэт пушкинской поры, гениальный русский лирик, которому присуще особое отношение к семантическому наполнению слова, поэтому выявление специфики использования имен собственных в творчестве этого поэта может стать важным при создании раздела поэтической ономастики.

Анализ имен собственных, обнаруженных в стихотворениях Е.А.Баратынского, позволил выявить большую группу мифологических имен (Амур, Аполлон, Зевс, Купидон, Орфей, Прометей, Тантал, Феб, Эрот). Ср.: "...Как некогда Орфей / Между мохнатых пел...". Среди мифонимов особое место занимают имена богинь, муз, нимф (Армида, Венера, Дафна, Камена, Киприда, Фортуна, Харита, Хлоя, Цирцея, Цитера). Ср.: "Богиня пажитей признательней Фортуны". Очень часто эти имена используются в качестве символов. Так, Цетера - это символ любовной лирики, а Хлоя, Дафна - условно-поэтические имена: "Пленен ли Хлоей, Дафной ты...". В функции условно-поэтических зарегистрированы также следующие имена (Делия, Климена, Лила, Лилета, Темира). Ср.: "Умру, и ветреная Лила не вспомнит обо мне!"

Как особое средство выразительности Е.А.Баратынский использует в своих произведениях перифразы, в состав которых входят имена собственные: сын Цитереи - Эрот, бог любви; любимцы Аонид - музы; земные дети Прометея - люди. С другой стороны, встречаются перифрастические сочетания для обозначения мифологических имен: летун седой - Кронос, бог времени; соименница зари - Аврора; бог пристрастный Геликона - Аполлон; дитя крылатое - Амур. Выявлен небезынтересный пример использования перифразы. Так, обращаясь к знатоку античности и переводчику Гомера Н.И.Гнедичу, Е.А.Баратынский шутливо называет его "почтенный Аристип" - именем древнегреческого философа.

Обращает на себя внимание употребление имени собственного в качестве метонимии. Ср.: "Апелла, Фидия желал бы навещать...", т.е. любоваться произведениями древнегреческих мастеров - живописца Апелла (Апеллеса) и скульптора Фидия.

Таким образом, антропонимы являются особыми единицами поэтического языка Е.А.Баратынского, которые используются в качестве средств выразительности и стилеобразующих элементов в творческой лаборатории поэта.

Баратынский относился к высокоинтеллектуальным поэтам своего времени, имевшим аналитический склад ума, посвятившим свое творчество исследованию глубинных проблем бытия. В своих произведениях он стремился показать сложный душевный мир современного человека, вкладывая в каждое стихотворение большую личную страсть. Для творчества Баратынского характерно сочетание рационализма и одухотворенности, которое во многом определяет не только особенности содержания его произведений, но и специфику языка и стиля. В поэтическом языке Баратынского фиксируется как большое количество малоупотребительных слов, в том числе разного рода архаизмов и просторечных форм, так и достаточно много авторских неологизмов. Появление неустойчивых и окказиональных образований характерно уже для XVIII века, когда было широко распространено словотворческое экспериментаторство. Возникновение большого количества неологизмов было связано как с поиском новых способов номинации, так и с отражением различных индивидуальных и групповых вкусов. Использование новых слов в произведениях Баратынского, поэта XIX века, также свидетельствует не только о его рационализме, стремлении к наиболее точному наименованию понятий, но и о самобытности стиля, индивидуальном вкусе, оригинальности.

Окказиональные образования используются в поэтическом языке Баратынского для придания образности и выразительности повествованию, достижения большей сжатости языка. Большинство из них оформлено по словообразовательным моделям, относящимся к книжно-славянской стихии русского литературного языка, например, с суффиксами -ние, -ость, -тель, -ие и под. Появление многих из них связано с действовавшей в XVIII - начале XIX века общей тенденцией активизации процесса формирования отвлеченной лексики. Наиболее продуктивно процесс возникновения новообразований происходил в сфере имен существительных со значением отвлеченного качества, действия, состояния. Использование этой группы новообразований связано с повышенным интересом поэта к личности, к духовной жизни человека, его психическим и физическим свойствам, чувствам, настроениям. Романтическая направленность произведений Баратынского определяла использование большого количества слов, характеризующих внутренний мир человека, его моральные качества, черты характера. Например, узнанье в значении ?понимание?, безвеселье - ?грусть?, безмыслие - ?забытье? и др. К группе слов, связанных с называнием качеств человека относятся и окказиональные имена прилагательные. Большинство из них оформлено по конфиксальной модели: безззаботливый, бесчарная, безнаградный, бесчиновный. В качестве производящей основы могут выступать имена существительные с отвлеченным значением беззаботливый > забота, в этом случае прилагательное непосредственно используется для называния каких-либо качеств человека (беззаботливый душою). Если же в качестве производящей основы выступают образования конкретной семантики, типа безнаградный > награда, бесчиновный > чин, бесчарная > чары, то они используются в более конкретном значении в сочетании с именами, называющими реальные действия, события: бесчиновное веселье, безнаградный труд, безглагольная речь.

Конфиксальные новообразования представлены в произведениях Баратынского и именами существительными безмыслие, безвеселье, наречием безгрезно. Со структурной точки зрения слово безвеселье может быть соотнесено как с прилагательным веселый, так и с существительным веселье. Оно фиксируется в стихотворении "Любовь", проникнутом грустью, наполненном философским содержанием: "Мы пьем в любви отраву сладкую... И платим мы за радость краткую ей безвесельем долгих дней". Значение слова безвеселье оказывается более широким, чем синонимичного ему слова грусть. Оно совмещает значения действия и состояния, характеризуя не только внешний, но и внутренний мир человека. Слово безмыслие относится к конфиксальным именам, образованным по типу безверие, бездушие. Оно мотивируется словом мысль в самом широком его значении, связанном с метонимическим переносом, а потому наполняется философским содержанием. Отсутствие мысли уподобляется вечному покою, забытью: "Но чтоб незримо слить в безмыслии златом / Сон неги сладостной с последним, вечным сном" ("Дядьке-итальянцу").

Целый ряд окказиональных образований в произведениях Баратынского имеет значение лица. Так, в стихотворении "Рим" употребляются существительные навеститель и возвеститель, образованные по продуктивной модели отглагольных имен с суффиксом -тель со значением лица по действию. Производящие для них глаголы навестить и возвестить, функционирующие в языке, не образуют узуально имен с суффиксом -тель. Использование авторских неологизмов согласуется с общим возвышенным тоном стихотворения, в котором Баратынский кидает укор тем, кто разрушил былую славу великого города. Существительное возвеститель используется как стилистически маркированное образование в сочетании с определением грозный как характеристика самого города Рима: "Судьбы ли всех держав ты (Рим) грозный возвеститель"?. Образование навеститель, мотивированное нейтральным в стилистическом отношении глаголом, называющим конкретное действие, выступает как немаркированная форма: "К немым развалинам твоим / Подходит с грустию их чуждый навеститель". Общий возвышенный пафос стихотворения определяет использование индивидуально-авторских образований в ряду стилистически отмеченных книжно-славянских форм: град, чертоги, державный, очам и др.

Авторские новообразования в сфере отглагольных имен нулевой суффиксации относятся к единичным. Производные подобного типа более частотны в народно-разговорном языке, формы которого не получили широкого распространения в произведениях Баратынского. В стихотворении "Дядьке-итальянцу" употребляется слово упой, известное в народном языке в значении "опьянение", которое соотносится с малоупотребительным глаголом упоить, имеющим отрицательную коннотацию и обозначающим ?напоить допьяна?. Образование упой в стихотворении Баратынского является словообразовательным синонимом к слову упоение в значении "восторг, восхищение", однако оно выступает с более широким значением, чем образование на -ние, совмещая значение действия и результата: "вздохи южные с душистым их упоем".

Особенно распространены среди окказиональных образований в произведениях Баратынского сложные слова: разновещающий, жизнехуление, душемутительный, бурнопогодный, дряхлолетний, вихревращение, прохладовейный, бурнодышащий, веселонравный, староверец, самопонятье. Частое использование поэтом сложных слов согласуется с общим настроем его стихотворений, возвышенностью стиля, романтической приподнятостью. Многие из них достаточно "тяжеловесны", в том числе и созданные самим автором, однако их употребление стилистически оправданно в ряду большого количества книжно-славянских форм. Сложные прилагательные выступают как необычные, яркие и образные эпитеты, являющиеся элементами своеобразного, оригинального, метафоричного языка Баратынского.

В центре данной темы стоят вопросы соотношения использованной Баратынским абстрактной лексики и соответственного словарного состава древнерусского языка и языка новейшего периода. Анализ этого соотношения должен более подробно раскрыть причины продуктивности отдельных групп древнерусских абстрактных существительных, а также активности некоторых абстрактных новообразований ((((( - первой половины Х(Х в. в произведениях Баратынского. Особое внимание уделяется вопросу активного функционирования отдельных абстрактных слов. Анализ дается как в лексико-семантическом, так и в словообразовательном аспектах. В лексико-семантическом аспекте анализируется происхождение абстрактной лексики, а также ее тематический состав. В словообразовательном аспекте проанализированы словообразовательные типы. Не менее важным является вопрос о Баратынском как авторе, который не только использует абстрактную лексику, но и создает ее.

Преобразование языка русской лирики на рубеже XIX-XX вв. тесно связано с усвоением поэтического наследия русского романтизма. Наиболее интересно пронаблюдать традиции поэтического словотворчества в произведениях Е.Боратынского и поэтов-символистов, открывших смелый и трудный язык философской лирики этого поэта, точность психологических описаний, утонченную афористичность. Читая стихи Е.Боратынского и поэтов-символистов, обращаешь внимание, во-первых, на сходство в принципе построения стиха и строфы: столкновение слов с отвлеченной семантикой (что символисты позаимствовали у Е.Боратынского).

Во-вторых, наблюдается сходство в образовании отвлеченных существительных.

1. Наиболее часто в их лирике встречаются существительные с суффиксом -ость, придающие значение сложности, неопределенности, таинственности мира.

2. Существительные с суффиксом -тель. У Е.Боратынского: навеститель, живитель сердца; у Вяч. Иванова: подстерегатель.

3. Существительные, образованные с помощью конфикса без-(бес-)...ие. У Е.Боратынского: Где б скрылся не на час, как эти полубоги, / Здесь Лету пившие, чтоб крепнуть для тревоги, / Но чтоб незримо слить в безмыслии златом / Сон неги сладостной с последним, вечным сном (Дядьке-итальянцу). Безмыслие (златое) - отсутствие мыслей, здесь - забвение, вечный сон. Не случайно Ф.Сологуб располагает эти слова рядом: И если жаждем утешенья, / Бежим далеко от людей. / Среди лесов, среди полей - / Покой, безмыслие, забвенье ("Есть соответствие во всем...").

При образовании отвлеченных существительных и прилагательных Боратынский и поэты-символисты используют, как правило, продуктивные словообразовательные типы, возникшие в поэтической речи в результате реализации потенций, заложенных в словообразовательной системе русского языка. Так, излюбленным приемом создания неожиданного эмоционального и смыслового эффекта в их лирике становится образование оригинальных эпитетов. Поэты используют следующие модели: 1) Присоединение префиксов без-(бес-) или не-, которые характеризуются моментом отрицательности, лишенности, запредельности. Е.Боратынский: бесчарная Цирцея; В.Брюсов: ветр безбурный; Вяч.Иванов: И стал безлирным голос милой, / И бессвирельным юный смех; А.Блок: беззакатный наряд, хаос безмирный, бесскорбные люди. 2) Сложение прилагательных на основе сочинительной и подчинительной связи. Нечеткость семантических очертаний, смысловая непроясненность, являющаяся следствием сложности выражаемого смысла, обусловливают его большую символичность. Это мы наблюдаем и у Е.Боратынского: сладостно-туманная забота, мощно-крылатая мысль, душемутительный поэт, златочешуйчатые воды; у Вяч.Иванова: неизреченно-сладостное созвучье пленительного эха. Если у Е.Боратынского тяжело-каменный грот, то у Вяч.Иванова появляются лютокаменные пещеры, у И.Анненского - гулко-каменные твердыни. В творчестве поэтов-символистов сложные прилагательные своей глубиной и красочностью превзойдут существительные.

Новообразования в лирике Е. Боратынского и поэтов-символистов, с одной стороны, отражают стремление поэтов к смысловой точности языка, адекватности мысли автора содержанию использованных языковых средств, а с другой - служат одним из средств замены реального мира призрачным миром неповторимых мгновений, субъективных ощущений, неосознанных чувствований.

1. Разнообразие синтаксиса является эстетически значимой особенностью поэтической речи Е.А.Боратынского. Синтаксический параллелизм в его стихотворениях в качестве текстообразующего приема используется относительно редко (см., например, "Звезда", "Она", "Старательно мы наблюдаем свет..."). Изобразительную (образную) и выразительную функцию выполняет богатая синтаксическая организация речи: смена синтаксических конструкций в пределах одного и того же стихотворения изоморфна движению, развитию, ?толчкам? заключенной в тексте мысли.

2. Разнообразие синтаксической организации речи проявляется и в том, что ?излюбленные? синтаксические конструкции Боратынского - вопросительные предложения, предложения с союзом но (в 73 текстах из 115 проанализированных нами стихотворений употреблены конструкции с таким союзом) - используются им по-разному в разных текстах: вопросительные предложения могут оформлять разные типы риторических вопросов (см., например, риторический вопрос, близкий к собственно вопросу: ... мы ли / Переменили жизнь свою, / Иль годы нас переменили? ("Приятель строгий, ты неправ..."), предложения с союзом но могут выражать резкую, категоричную антитезу (Не призрак счастия, но счастье нужно мне ("Родина")), отражать диалектичность явления (чувства), утверждая существование в нем двух несходных признаков (От всей души люблю я вас, / Но ваши чужды мне забавы ("Товарищам")), входить в состав восклицания (Но что же! ("Богдановичу")) или риторического вопроса (Но, дерзость жертвы разумея, / Кто приговор не осуждал? ("Мне с упоением заметным...")).

3. Синтаксическое богатство речи в стихотворениях Боратынского может контрастировать с лексическим однообразием. Так, предложения со значением противопоставления нередко строятся на лексическом повторе (в том числе полиптотоне): Не вечный для времен, я вечен для себя ("Финляндия"); Я оболью суровым хладом душу, / Но дам душе покой... ("Истина") или на использовании однокоренных слов (антиметабола): Но я безрадостно с друзьями радость пел... ("Уныние"); Душа любви желает, / Но я любить не буду вновь; Грущу я; но и грусть минует... ("Признание"); Как много ты в немного дней / Прожить, прочувствовать успела! ("К..."); ... Им дали чувственность, а чувство дали нам ("Поверь, мой милый друг...") и др.

4. Выразительность речи в стихотворениях Боратынского создается и контрастным использованием развернутых (пространных) и лаконичных предложений. В стихотворении "Когда твой голос, о поэт..." ("Сумерки", 1843) первые три строфы представляют собой два вопросительных предложения (фигура риторического вопроса). Первое вопросительное предложение - сложноподчиненное с придаточными времени; с них и начинается стихотворение. Препозиция придаточных при вопросительном главном предложении необычна: первая строфа (экспозиция) не предвещает вопроса - она скорее дает установку на повествование (Когда твой голос, о поэт, / Смерть в высших звуках остановит, / Когда тебя во цвете лет / Нетерпеливый рок уловит, ...), поэтому вопрос во второй строфе звучит неожиданно: Кого закат могучих дней / Во глубине сердечной тронет? Следующее вопросительное предложение, тоже развернутое, как бы дублирует смысл первого: Кто в память гибели твоей / Стесненной грудию восстонет, / И тихий гроб твой посетит, / И, над умолкшей Аонидой / Рыдая, пепел твой почтит / Нелицемерной панихидой? Такая речевая (художественная) избыточность резко сменяется предельной лаконичностью ответа (созвучного главному грамматическому слову кто в вопросе) - никто. Кажется, ответ исчерпывающий настолько, что им стихотворение могло бы и закончиться. Однако далее звучит обнадеживающее но: никто не "восстонет", но кто-то (может быть подруга, любимая женщина) вспомнит; ср.: ... и на земле мое / Кому-нибудь любезно бытие ("Мой дар убог...") или ... И чтим земными племенами, / Подобно мученику он (поэт - Е.М.) ("Подражателям"). То, что следует за союзом но - заключительная часть стихотворения, последнее предложение, - не оставляет читателю никакой надежды. Неожиданность семантического хода создается благодаря тому, что союз но выражает здесь не противопоставление, а одновременное существование двух явлений. Трагизм ситуации усугубляется: смерть поэта не только не встревожит живых, но и привлечет к себе (и повлечет за собой) зло: ... но сложится певцу / Канон намеднишним Зоилом, / Уже кадящим мертвецу, / Чтобы живых задеть кадилом.

Существуют разные точки зрения на то, как следует читать стихотворения, написанные русскими авторами XVIII-XIX веков. Один полагают, что следует читать их ?по-современному?. Другие допускают избирательный подход к архаизмам. Наконец, третьи настаивают на необходимости по возможности полного сохранения того, что имел в виду автор. Именно последняя точка зрения является оправданной, поскольку дело касается особенностей, составляющих художественное единство. Все три указанных подхода к чтению стихов обнаруживается в грамзаписи поэтических произведений Е.А.Боратынского в исполнении В.Симонова, А.Кутепова, В.Маратова ["Мелодия", 1982]. "Архаизмы" в стихе - элемент его своеобразия, соответствующий специфике времени, жанра и стиля, содержания и формы. Слушатель, как правило, спокойно мирится с ?необычайностью? некоторых грамматических форм, поскольку сама природа стиха во многих отношениях своеобразна.

Эти соображения невольно приходят в голову, когда слушаешь, как актер М.Козаков читает любимое им стихотворение Ф.И.Тютчева "Silentium". Казалось бы, ритм стихотворения ясен. В чтении М.Козакова, однако, четвертая строка (Встают и заходят оне...) звучит так: - / - - / - -, поскольку он читает "заходят". В последней строфе глагольная форма "разгонят" (5 строка: Дневные разгонят лучи) передается читающим как "разгонят", что также приводит к неоправданному нарушению ритма.

Подобное чтение принимается многими стиховедами. "Два таких значительных стихотворения Тютчева, как "Silentium" и "Сон на море",- пишет Д.Д.Благой, - написаны сочетанием различных двусложных и трехсложных размеров. Особенно поразительную картину дает в этом отношении "Сон на море", в котором поэту удается добиться полного соответствия между ходом образов и в высшей степени "дерзновенным" - сложным, можно сказать симфоническим - метрическим построением стихотворения... Равным образом в ямбический строй "Silentium" поэтом симметрично - на точно рассчитанных местах - вводятся амфибрахические строки (4-я и 5-я строки 1-й строфы и 5-я - 3-й последней)? [Тютчев. Стихотворения, 1953. С.63-64].

Все сказанное о "Сне на море" не может вызвать сомнений. Иное дело "Silentium". Выражение "равным образом" здесь совершенно неуместно. Отмеченные Д.Д.Благим "ритмические перебои" было бы нелегко оправдать и трудно было бы поверить в расположение якобы вызывающих их форм как результат преднамеренного "расчисления". Спрашивается: почему необходимо руководствоваться современным ударением, если в первой половине ХIХ века флективное ударение в формах настоящего-будущего времени глаголов на -ат были явлением обычным, широко отраженным в поэтическом языке. Достаточно обратиться к известной книге Л.А. Булаховского "Русский литературный язык первой половины XIX века" [1954. С.213 и сл.], чтобы найти в ней немало примеров, вроде варят, разделят, заменят, тащат, отравят, ценят и т.п., встречающихся в произведениях Крылова, Жуковского, Пушкина, Баратынского, Одоевского, Рылеева, Давыдова и др. При наличии соответствующих данных присутствие у Тютчева форм на -ат не может считаться чем-то резко противоречащим нормам поэтического языка первой половины XIX века.

Говоря об еще одном случае якобы нарочитого отступления от принятого ритма, Д.Д.Благой указывает на пятую строчку стихотворения, кстати, нарушающую ту "симметрию", которая видится в построении строф (Безмолвно, как звезды в ночи). М.Козаков, в соответствии с мнением Благого, читает пятую строчку так: - / - - / - - /, т.е. форму им.пад.мн.ч. существительного "звезда" он произносит в соответствии с нынешней нормой: звезды. Полагаем, что констатация нарушения ритма в данном случае является такой же натяжкой, как и в случаях с глаголами на -ат. Форма "звезды" отражает наряду с многими другими подобными формами то состояние русского языка, при котором процесс акцентного противопоставления форм ед. и мн.числа был еще далек от своего завершения. В указанном труде Л.А.Булаховского [С.150 и след.] приводится немало соответствующих сказанному примеров типа беды, дыры, игры, норы, свечи, сестры, скалы, страны и т.д.

Очевидно, знакомство с произведениями поэтов XVIII-XIX веков представляет для нас не только эстетический, но и познавательный интерес, и нам, современным читателям, не может быть безразличен тот факт, что заменяются старые формы, что ломается структура стиха, что нарушается рифма, т.е. привносится "новое", нарушающее прежние нормы."

Поэзия Боратынского дает богатый материал для проведения семантического анализа и наблюдения за теми семантическими изменениями в рамках поэзии Боратынского, которые произошли в языке к настоящему времени.

Объектом анализа стали слова, употребляемые Боратынским в "необычном" смысле с современной точки зрения, семантика которых значительно трансформировалась.

Самыми существенными и ощутимыми семантическими изменениями являются известные процессы расширения и сужения семантического объема слов.

В результате проведенного анализа выявлены следующие направления развития значений:

* утрата первоначального (буквального) значения слов, которые используются Боратынским с исходной семантикой: откровенный 'открытый", позор "зрелище", прозябание "произрастание" и др.

* утрата широкого значения; подобная логика развития обнаруживается у целого ряда слов: певец "автор, писатель, лирик, поэт", муж "мужчина, человек ", жена "женщина", злак "растение" и др. Изменения, которым подверглись данные слова, могут быть охарактеризованы следующим образом. Тенденция в их развитии - сужение семантики. Особенно ярко это проявляется на примере слова убор "одеяние, наряд, убранство":

На скалы финские без мрака ночь нисходит, / И только что себе в убор / Алмазных звезд ненужный хор / На небосклон она выводит ("Финляндия").

Теперь же лексема убор служит наименованием конкретной реалии и используется в связанном словосочетании головной убор.

* расширение значения слова и приобретение негативной оценки : недоносок "недоношенный, мертворожденный ребенок" (ср. сейчас недоносок имеет более широкое значение "подонок, подлец" и ему сопутствует явно отрицательная коннотация);

* развитие противоположного значения в слове: блажить "восхвалять" (ср. сейчас блажить "дурить, поступать своенравно"), честить "почитать, славить" (ср. сегодня честить "ругать").

Любопытны и заслуживают особого внимания те случаи, когда исконное значение слова сохраняется в современном языке, но в слове произошли определенные семантические сдвиги, очередность которых и вызывает интерес. Так, слово пристань, которое в современном языке используется с конкретным значением "место на берегу, оборудованное для причала судов", в результате семантического переосмысления употребляется в значении, отмеченном словарями как переносное, "спокойная, умиротворенная жизнь". Однако при внимательном изучении данного слова обнаруживается, что именно переносное значение выступало раньше в качестве основного, первичного, а то, что мы сейчас называем прямым - было вторичным и представляло результат сужения этого исходного значения.

У Боратынского в стихотворении "Родина" (1821) контекстуальное окружение указывает, что в данном случае эксплицируется первичная семантика "место, где можно пристать и успокоиться":

Так в пристани пловец, испытанный в ненастьи, / С улыбкой слушает, над бездною воссев, / И бури грозный свист и волн мятежный рев, / Так, небо, не моля о почестях и злате, / Спокойный домосед в моей безвестной хате...

На современном этапе значение "место для причала судов" является основным, что отражается в словарях.

Итак, картина семантических изменений такова, что преобладающей линией семантического развития данных лексем является тенденция к сужению значения, что, в свою очередь, сдерживает рост омонимов в языке. Другая линия может быть охарактеризована так. Слово в результате семантического переосмысления развивает новое значение, которое затем укореняется в языке, а исходное со временем исчезает, утрачивается. Подобная логика также разрешает проблему омонимов, устраняя один из членов омонимичной пары.

Проведенный анализ стихотворений Боратынского, во-первых, дал возможность продемонстрировать семантические трансформации слов, выяснить отношения между их значениями, во-вторых, обозначить направления в развитии семантики слов, а в-третьих, позволил заново оценить поэзию этого незаслуженно забытого поэта."

Своеобразие поэтического языка Е.А.Баратынского заключается в том, что он совмещает характерные черты литературного языка 20-30-х годов XIX века с целым рядом индивидуальных авторских языковых особенностей, отличающих его от языка других поэтов-современников.

Яркой спецификой поэтического языка этого времени является широкое использование поэтами разносложных вариативных форм, применяемых ими в версификационных целях и прежде всего для сохранения ритмики стиха. Поэзия Баратынского изобилует такими формами, наиболее показательными среди которых являются варианты одних и тех же или сходных форм и слов в пределах одной стихотворной строки или строфы: Не призрак счастия, но счастье нужно мне ("Родина"); Хочу возделывать отеческое поле и Усердный пестун мой, ты, первый огород / На отческих полях разведший в дни былые ("Родина"); Страшно воет, завывает / Ветр осенний... О куда, куда вас, тучи / Ветер гонит" ("Песня"); В желании счастья мы вечно к нему / Стремимся неясным желаньем!.. ("Дельвигу"); ср.: Желанье счастия в меня вдохнули боги ("Безнадежность"); Рок злобный к нам ревниво злобен ("Уныние"); Любви примет / Я не забыл... О! Я знаком / С сим языком / Любови тайной ("Догадка"); Покой отраднее, приятней рощи тень (Отрывки из поэмы "Воспоминания") - разносложные формы сравнительной степени; Но я смиренно признаюся, / Я не надеюсь, не стращуся ("В альбом") - разносложные залоговые формы и др.

Частое использование Баратынским подобных вариативных форм тесно связывает его поэтический язык с языком поэтов предшествующих десятилетий и отличает его от более соразмерных в этом плане языковых норм пушкинской поэзии. Баратынский и Пушкин были ровесниками; они формировались как поэты, опираясь на творческие опыты своих старших современников, но шли каждый своим поэтическим путем. Это, конечно, не исключает их творческих контактов и взаимовлияний. Ср. общие поэтические образы обоих поэтов: Далече бедствуют иные, / И в мире нет уже других (Баратынский) - Иных уж нет, а те далече (Пушкин); И резвой радости и грусти он приятен или Порой задумывалась радость (Баратынский) - И резвая задумается радость (Пушкин); ...он помнит дни златые (Баратынский) - Весны моей златые дни (Пушкин) и др. Общим было и использование традиционной поэтической лексики, в частности античных и условных поэтических имен (особенно на раннем этапе их поэтического творчества): Аквилон, Амур, Аониды, Наяды, Зефир, Грации, Вакх, Виргиния, Делия, Камены, Лаиса и т.п.

Заслугой Баратынского является создание им словаря русской элегической поэзии, характеризующегося отсутствием пышных метафор, замысловатых сравнений, цветистых образов. "Эпитет у него не отличается особой оригинальностью, но он всегда точен и четко определяет смысловые качества предмета или понятия" (Вс.Рождественский). Ключевые слова его элегий выносятся нередко в их заглавие: "Разлука", "Утешение", "Разуверение", "Уныние", "Безнадежность", "Любовь", "Оправдание", "Уверение" и др. После 1827 года усиливается философская направленность поэзии Баратынского, воспевание "пиров и грусти томной" сменяется на "взволнованное раздумье над явлениями внутреннего мира" (Вс.Рождественский), меняются и ключевые слова поэтического текста, отраженные в заголовках: "Истина", "Череп", "Буря", "Дорога жизни", "Старик", "Смерть", "Запустение" и т.п.

Философское содержание поэзии Баратынского находит отражение в использовании значительного числа производных слов, среди которых большой процент занимают имена с отвлеченными значениями (действия, состояния, качества), оформленные суффиксами -ние, -ость, -ство, -ствие, -ота, -ие, -ка, а также нулевым суффиксом. Для поэтического языка Баратынского показательно частое употребление отвлеченных имен во множественном числе (радости, утехи, слабости, соразмерности, обеты, прихоти, восторги, печали, наслажденья, волнения, познания и мн.др.), сопровождающееся определенной конкретизацией их значения; развитие в этих именах собирательных значений и использование их в создании олицетворений. Производные образования характеризуются разной частотностью в поэзии Баратынского. Наибольшую частотность имеют такие слова, как взор(ы), мечты, восторг(и), забавы, печаль, тоска, слава, нега, радость, юность, младость, красота, дремота, счастье, сладострастье, веселье, судьбина, бытие, чувство, наслажденье, мечтанье, красавица, обманщица, певец, безумец, мудрец, любимец, глупец, больной, былое, смертные и многие другие. Они, безусловно, составляют специфику элегического словаря поэта.

Поэтический язык Баратынского афористичен, причем афоризмы часто строятся не просто на использовании однокорневых слов, но на лексическом повторе: Так чувство выражать одно лишь может чувство (Отрывок из поэмы "Воспоминания") ; Не вечный для времен, я вечен для себя; / Мгновенье мне принадлежит, как я принадлежу мгновенью; / Я, невнимаемый, довольно награжден За звуки звуками, а за мечты мечтами ("Финляндия"); Все можно возвратить - мечтанья не возвратны ("К Креницыну") и т.п. Как видно из приведенных примеров, часто такое построение стиха сопровождается антитезой и его зеркальной композицией. И это самая яркая особенность поэтического языка Е.А.Баратынского. Не случайно, что Пушкин оценил творчество Баратынского афоризмом в его духе: "Никто более не вложил чувства в свои мысли и более вкуса в свои чувства. Они в нем неразделимы".

Рамка субъективных значений, обслуживающая пусть-модель, стала устойчивой, закрепилась в языковом сознании и оказалась наиболее оптимальной для выражения поэтического мироощущения, ориентированного на антиномию начал Бытия (Державин - Боратынский - Лермонтов - Тютчев - Блок).

В языке поэзии Боратынского концессивно-модусные предложения немногочисленны, но они занимаю ключевые позиции в значительнейших его творениях: "Осень", "Истина", "Родина", "К Коншину", "Старик", "Пиры", "Признание", "Мой дар убог...".

Конструкция с пусть / пускай в силу своей семантической емкости реализуют ведущую антиномию лирики Боратынского - отъединение двух сфер Бытия: "Я" - сферы (внутри меня) и "не - я" - сферы (вне меня).

С одной стороны, лирический герой стремиться закрепить, усилить свое отмежевание от сферы "вне меня", противопоставить личностные ценности общепринятым, выходя на уровень философских обобщений, сентенций.


Пусть мнимым счастием для света мы убоги,
Счастливцы наc бедней, и праведные боги
Им дали чувственность, а чувство дали нам. ("К Коншину")


Данное пусть-предложение функционирует в финале текста, построенном как доказательство начального тезиса: "Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам; / Не испытав его, нельзя понять и счастья". Информативный грунт пусть-строфы содержит 3 типа противоречий: I. Мы ("я" - герой и адресат) / они (свет, счастливцы). Счастье - страдание / счастье-наслаждение. III. Чувство-чувственность.

На стержневую семантику уступительного несоответствия, формирующую данное пусть-построение, накладываются дополнительные модусные и прагматические смыслы. Говорящий (лирический герой) согласен с очевидностью ситуации пусть-части (Q), признает ее, но не cогласен со шкалой "чужой", стереотипной оценки и противопоставляет ей свое понимание ценностей в оценочном контексте ситуации P". Модус неполного, парентического согласия коррелирует здесь с прагматическими коннотациями убедить адресата в безразличии к Q.

С другой стороны, отъединение двух сфер, невозможность быть понятым "вне себя", невозможность влиять на внешний мир поэт воспринимает как личную трагедию. Пусть-построение (15 строфа стихотворения "Осень") представляет собой символический конструкт, многозначный ключ всей поэзии Боратынского, единый образ трагедии неуслышанного человека, поднятой до масштаба космоса. Основу символической метафоры представляет конструкция допустительно-противительного типа, отражающая тщетную направленность ситуации-действия Q на объект P"-ситуации с целью вызвать с его стороны определенное действие, эмоцию. Сема "бессознательного игнорирования" - один из частных смыслов, сопровождающих данную разновидность уступительных конструкций,- стала в этом поэтическом контексте ведущей, активной в переосмыслении вербальной семантики в символическую.

В ряде стихотворений Евгения Боратынского концессивно-модусная семантика представлена в многокомпонентных образованиях с опорой на лексемы ни, напрасно, тщетно, оценочную лексику ("Осень" (11-13 строфы), "Истина", "Признание", "Мой дар убог...").

Для поэта-философа Е.Боратынского пусть-модель - это не столько средство поэтического синтаксиса, сколько концепт-модель, устанавливающая принципы и мотивы его личностного поведения в мире. Данная модель акцентирует основное трагическое противоречие поэзии Боратынского - стремление быть "сомкнутой в собственном бытии" (Киреевский) и желание / невозможность найти при этом отклик в "безотзывном" мире.

Нулевые дериваты (как отглагольные, так и атрибутивные) занимают особое положение в поэзии ХIХ века: не являясь продуктивными в узуальном языке, они достаточно широко представлены в поэтической речи, что обусловлено их экспрессивной окрашенностью и возможностью стилистического маркирования.

В творческом наследии Е.А.Баратынского 20-х годов обращают на себя внимание распространенные конструкции, в которых нулевые образования со значением процессуального или абстрактного признака употребляются с несогласованным определением - носителем этого признака: скальда глас ("Финляндия"), рев волн ("Родина"), выбор мудрости, власть печали ("Две доли"), игра струн ("Оправдание"), прогоны жизни ("Дорога жизни"), воздуха струи ("Стансы"), жар любострастия ("Смерть"), жар восторгов ("К.А.Свербеевой").

Сочетание нулевых имен с атрибутами способствует как созданию коннотативного образа, так и семантической трансформации: священный кров, сладчайшие труды, поток седой, рев мятежный, хлад суровый, печальный, слух предубежденный, глаз бесстрастный, глушь смиренная, плач подражательный, краса светозарная, отзыв умиленный, протяжный, тоска заемная, похвала небрежная, таинственный привет. Иногда они носят оксюморонный характер: голос незвучный ("Родина"), речь безглагольная ("Водопад"), мечта раболепная ("Смерть").

Тенденция к развитию нулевыми именами вторичных - предметных значений проявляется, в основном, в рифмовке абстрактных производных с конкретными непроизводными: взор-бор, свод-вод, клики-лики, мечтами-струнами ("Финляндия"), кров-отцов ("Родина"), измене-Камене ("К***").

Способность к восстановлению древней синкретичности явственно реализуется в использовании лексем типа боль, печаль, тоска: "Слепой тоски моей не множь..." (Разуверение"). Возможность двоякой мотивированности абстрактной лексемы тоска (тосковать и тоскливый) приводит к ее многоплановой образности и семантической наполненности (процессуальное и моральное состояние, настроение поэта). Иногда автор сам подчеркивает двойную функцию имени: "Я с детства полюбил сладчайшие труды" ("Родина"), где глагольная функция лексемы труды совмещена с объектным значением, на что указывает форма множественного числа. Эта же "опредмеченность" - в использовании нулевых имен в синтаксических конструкциях с винительным объекта, места: "Ты поведешь меня в свои сады густые" ("Родина").

Один из авторских приемов - повтор, в котором принимают участие указанные имена, что восстанавливает их исконную семантику : "Лишь начал сон...исчезло сновиденье!". Исторически производное "сон", повторяясь в синониме сновиденье, реанимирует свою древнейшую производность (праслав. *сънъ из sърnъ, родственного sъраti, а также лит. sapnas - сон, сновидение). Та же этимологическая регенерация - в результате повтора с современной точки зрения непроизводных : "Я возвращаюся к вам...Дубравы мирные, священный сердцу кров! Заснуть желанным сном под кровлею родимой" ("Родина"). Старославянское кровъ, синонимичное существительному кровля (из *krovia), связано с глаголом крыть (с чередованием гласной основы).

Повтор отглагольных дериватов актуализирует их процессуальное значение, усиливает психологическое восприятие автором явлений действительности: "Поклон его, поклон Громадам, миру современным", "Я, невнимаемый, довольно награжден За звуки звуками, а за мечты мечтами" ("Финляндия").

Эмоциональному накалу поэтических строк способствует прием "перечислительного присоединения" - нанизывание однородных нулевых имен: "Не умолкай, поток седой! Соединяй протяжный вой / С протяжным отзывом долины" ("Водопад"), "Но вы, судьбину испытавшие, / Тщету утех, печали власть" ("Две доли").

Особую роль в поэзии Е.А.Баратынского выполняют сложные слова: небосклон, домосед, доброхот: "А ты, мой старый друг, / Мой верный доброхот, Усердный пестун мой...("Родина"). Слово доброхот, впервые использованное в ХV веке в "Московском летописном своде", имело не только значение "желать добра", но и "действовать в чью-либо пользу", которое утрачено в современном русском языке. Продолжая традиции эпохи Московского государства, поэт наделяет лексему доброхот более "действенной" семантикой, подчеркивая тем самым ее активное начало

Поэзия Е.А.Баратынского изучена чрезвычайно мало и требует основательных и глубоких изысканий.

1. Стихотворения замечательного русского поэта Е.А. Боратынского характеризуются обычно весьма строгой и точной рифмой, что отмечают многие исследователи его творчества.

2. Однако в поэтических сочинениях Боратынского встречаются нередко рифмы типа влагой искрометной - туман приветный, кажущиеся на первый взгляд неправильными. Тем не менее рифмы такого рода в эпоху Боратынского были совершенно точными, поскольку форма именительного падежа единственного числа прилагательных мужского рода произносилась, а нередко и писалась, с окончанием -ой как в ударной, так и в безударной позиции. Особенно наглядно это отражалось в произношении прилагательных с основой на заднеязычные согласные к, г, х (у Боратынского мы находим рифмы типа воздух тонкой - птицей звонкой; луг широкой - в старости глубокой и т.п.).

3. В современном русском языке закрепилось и произношение, и правописание окончания прилагательных с безударной финалью -ый в соответствии с церковнославянской традицией. В XIX же веке сосуществовали написания двух типов: как вариант -ой, отражавший звуковой состав исконно русских форм, так и вариант -ый, церковнославянский по происхождению. В поэтическом языке выбор того или иного окончания нередко определялся требованиями рифмы.

4. К сожалению, в современных изданиях Е.А.Боратынского отсутствует единообразие и четкость при передаче этой орфограммы. Даже в солидных академических изданиях поэта мы видим беспорядочное смешение окончаний прилагательных мужского рода в именительном падеже (в одной издании дикий, в другом - дикой, в одном - торжественный, в другом - торжественной и т.п.). Между тем старые окончания прилагательных во многих случаях настолько тесно слиты, спаяны с образным содержанием поэтических произведений, что без них обедняется звучание стиха, нарушается связь между формой и содержанием, исчезает колорит эпохи. Об этом хорошо сказал Г.О.Винокур: "В поэтическом языке в принципе нет слов и форм немотивированных, с пустым, мертвым, произвольно-условным значением". Это необходимо учитывать всем, кто берется за издание русского поэтического наследия.

Рассмотрение функционально-семантических особенностей слов в произведениях отдельных писателей представляет интерес как в плане изучения процессов, объективно происходящих в языке определенного периода, так и с точки зрения индивидуально-авторского применения лексических ресурсов языка.

В данной работе рассматриваются слова, восходящие к одному общему источнику - корню год-. В языке прошлого века их родство было уже фактом исторической давности.

Существительное год в произведениях Е.А.Боратынского традиционно употребляется в значении "промежуток времени, равный 12 месяцам", в частности, выступает в ряду имен лексико-тематической группы "время", образуя градационный ряд: В заботе сладостно-туманной / Не час, не день, не год уйдет ("Скульптор"). Год отмечается также в составе метафорического сочетания вечер года ("Осень"). Наряду с этим, в поэтическом тексте в лексеме год актуализируется древнее значение "время": Клянусь, Давыдов благородный, ...в славный год войны народной В народе славной бородой! ("Д.Давыдову").

Слово год в форме множественного числа имеет вариативные формы: годы / года, а также супплетивные лета / леты. Употребление Боратынским ненормативных с исторической точки зрения форм года, леты отражает процесс взаимодействия флексий существительных, относящихся к разным типам склонения. В стилистическом отношении существенных отличий между формами на -а и на -ы не наблюдается.

Поэт использует лексему годы / года в значении "время": ...но предо мной тогда / Раскрылися грядущие года ("Последняя смерть"). К поэтическим находкам Боратынского можно отнести метафорическое употребление лексемы годы в необычном для нее сочетании: Нас быстро годы почтовые / С корчмы довозят до корчмы ("В дорогу жизни снаряжая..."). Поэт уподобляет время почтовым лошадям, доставлявшим путешественников от станции до станции.

В произведениях Боратынского актуальны лексемы годы, лета в значении "возраст". Интересно, что в частной переписке предпочтение отдается форме лета, что свидетельствует об отсутствии ее стилистической маркированности в языке первой половины XIX века: Естественно ли, чтобы великий человек, в зрелых летах, погиб на поединке, как неосторожный мальчик" <о Пушкине> (письмо П.А.Вяземскому, 5 февраля 1837 г.).

В родительном падеже множественного числа, наряду с формой лет, Боратынский употребляет и форму годов, причем намечается дифференциация: в сочетании с числительными в конкретном значении "промежуток времени, равный 12 месяцам" используется форма лет, тогда как в значении "время" сохраняется вариант годов: Эти последние десять лет существования... были мне тяжелее всех годов моего финляндского заточения (письмо П.А.Плетневу, начало 1839 г.).

Использование производного от год существительного година в значении "время" придает стихотворению торжественное звучание: Со смертью жизнь, богатство с нищетой - Все образы годины бывшей сравняются под снежной пеленой ("Осень").

Среди элементов словообразовательного гнезда с вершиной - глаголом годиться наибольший интерес представляют имена прилагательные. Адъектив негодный развивает семантику "плохой", т.е. называет признак безотносительно к производящему годный. Интересно, что в литературе прошлого века оно употреблялось для характеристики неумелых поэтов, художников: Никак, негодный он поэт" ("Идиллик новый на искус..."); Гражданского глупца позволено ли мне / С негодным рифмачом цыганить наравне" ("Г<неди>чу"). Ср. также у Пушкина: Нет, мне не смешно, / Когда маляр негодный / Мне пачкает Мадонну Рафаэля ("Моцарт и Сальери"). Семантический дериват негодный "низкий, недостойный" в современном литературном языке не имеет краткой формы, однако она фиксируется у Боратынского: Потом ведет жизнь бродяги, негоден и порядочен, смотря по обстоятельствам (Предисловие к отдельному изданию поэмы "Наложница").

Существительное погода в литературном языке имеет семантику "состояние атмосферы". Боратынский употребляет его в метафорическом значении "обстоятельства, обстановка": Из действующего лица я сделался зрителем и, укрытый от ненастья в моем углу, иногда посматриваю, какова погода в свете (письмо Н.В.Путяте, ноябрь 1826 г.).

Лексема непогода используется Боратынским как в значении "плохая погода", так и в значении "ветер, буря". На это указывают эпитеты ревучая, мятежная и т.д.: И с непогодою ревучей / Твой рев мятежный соглашен ("Шуми, шуми с крутой вершины"). Характерно, что эпитет мятежный сопровождает слово непогода и в метафорическом употреблении: Жизнь непогодою мятежной, / Ты знаешь, встретила меня ("Переселение душ").

Производное прилагательное непогодный выступает в качестве определения слова ветер ("Цыганка"). К поэтическим неологизмам Боратынского можно отнести сложное прилагательное бурнопогодный.

Существительное невзгода в литературном языке означает "неудача, несчастье" (жизненные невзгоды). В стихотворении "Были бури, непогоды...", в котором угадываются фольклорные мотивы, Боратынский использует сочетание скорбь-невзгода. Подобные плеонастические конструкции, усиливающие выразительность речи, создающие особый эмоциональный настрой (грусть-тоска, непогода-невзгода и др.), характерны для народных песен.

Таковы некоторые наблюдения над семантическими, морфологическими, стилистическими особенностями слов, восходящих к исконному год-, в произведениях Е.А.Боратынского.

М.М.Бахтин в свое время подчеркивал, что человеческая речь существует в виде конкретных высказываний (речевых жанров: РЖ), и чтобы добиться поставленных целей, мы "отливаем" наши мысли и намерения в определенные языковые формы. Таким образом, уметь говорить - это значит уметь создавать жанрово оформленные высказывания. Здесь в принципе речь ведется и о высказываниях в разговорной сфере и непосредственно о литературных формах, по М.М.Бахтину, первичных и вторичных речевых жанрах (РЖ). К началу XIX века в русской литературе сформированный и достаточно распространенный жанр лирических поэтических произведений - элегий - был подвергнут критике. Но Е.Баратынский попытался его "модернизировать", инвентаризировав сами элегии и создав их идейно-тематическую классификацию.

Многоаспектность элегического жанра не случайно так занимала поэта. Элегия могла как нельзя лучше отразить жизнь дворянства периода конца XVIII - начала XIX в. Как отмечал Ю.М.Лотман в книге "Культура и взрыв", общество старалось реализовать в своем поведении поэзию с ее своеобразными "правилами игры": запретами и предписаниями, обязанностями и ролями. Например, тонкие коды дворянской культуры сформировали устойчивый образ "женщины-ребенка" (Ю.Лотман), каковой и была Софья Пономарева, "своенравная София", одна из муз поэта. Нормы светского поведения требовали "безликости", отрицая "своеобразие" и даже приравнивая его к неприличию, светское общение напоминало хорошо налаженную "машину" (вспомним толстовский салон Анны Павловны Шерер). Таким образом, жизнь становилась искусством, а факты искусства - жизнью.

Элегии Е.Баратынского, как своего рода система (совокупность) первичных РЖ, которым присуща тематическая и / или логико-прагматическая завершенность [Гловинская, 1993], напрямую связаны с "социальным ритуалом" художественной деятельности поэта, в которой отразилась "бинарность" русской культуры с ее верой в Бога и атеизмом, изысканной игрой умов и "сном разума", элитарностью и скоморошеством, бунтом и покорностью, реализмом и мистикой, героизмом и предательством. Специфика выражения авторского сознания Е.Баратынского проявилась также не только в интересе к судьбе отдельного человека, в поиске истинного счастья, но и в глубоком разочаровании, неверии в любовь, в прощании с юностью и иных подобных мотивах. Кроме того, его одиночество, социальный "монолог", требовал формы элегии, чтобы иметь возможность высказаться.

Художественно-речевая деятельность лирического "Я" Е.Баратынского, если говорить о ней языком прагмалингвистики,- это выбор подходящих РЖ - единиц художественной коммуникации - из богатого репертуара культурно и исторически оформленных и социально одобренных образцов организации поэтического текста. Элегия, вступая в оппозицию к "порядку стройному олигархических бесед" (Пушкин), где так дискомфортно чувствовал себя поэт, позволяла наполнить пространство текста экспрессивными РЖ, столь не соответствующими поведению светского человека: призывами, молитвами, жалобами, признаниями, инвективами и т.п. Другими словами, весь историко-культурный контекст России отвечал тогда за существование элегии.

Итак, "архитектура" элегии требовала определенных РЖ, которые появлялись на пересечении пространств собеседников, например, вопрос требовал ответа, приказ - согласия или отказа, конкретная ситуации - комплимента, утешения, шутки и т.п. (См. работы Дж.Остина, Дж.Серля, Г.П.Грайса, А.Вежбицкой и др.). Установление инвентаря РЖ следует проводить в аспекте "автор - цель - текст - общественно-культурный контекст его функционирования - читатель", что дает возможность использовать понятия прагмалингвистики: коммуникативная компетенция, коммуникативная стратегия и тактика, коммуникативный опыт и некоторые др.

Языковой портрет Е.Баратынского в первую очередь требует описания состава его собеседников, среди которых можно назвать: 1) друзей поэта - Киреевского, Дельвига, Гнедича, Лутковского, Креницына, Языкова и других "ветреных другов"; 2) его отца А.А.Боратынского и сестру Софью; 3) "прекрасных дам" - Софию Пономареву, З.А.Волконскую, анонимных "Вы" и "Ты"; 4) языческих богов, героев мифов, муз и поэтов - Киприду, Катулла и Парни; 5) гордый Рим; 6) героев и отцов Финляндии; 7) былые иль будущие племена; 8) Истину; 9) саму природу, время года - весну, океан, дубровы, поток седой; 10) абстрактные понятия - предания веков, сады поэзии святой, близкую могилу и даже 11) комара-двуногого, гостя-мучителя. И все же главным собеседником поэта было его alter ego - внутреннее "Я", что характерно для монологического жанра элегии.

Языковая личность поэта проявляла себя и в выборе коммуникативных стратегий и намерений, подчеркивая искренность автора, его психологическое состояние, указывая на причину возникшей потребности говорить, обозначая набор обстоятельств, делающих сам коммуникативный акт автора и читателя (на пространстве художественного текста) возможным: потребность в словесном общении, готовность к нему, единство во взглядах с адресатом или неприятие таковых и пр. При этом речевое поведение менялось от рационально-эвретического до куртуазного и даже инвективного [Седов, 1999]. Тактика общения также различна: коммуникация может начаться с прямого обращения, риторического вопроса или восклицания, обсуждения извечных тем, рассказа о некотором событии, исторического анекдота, оценки, возражения, мольбы, приглашения к разговору и т.п. Сами РЖ в этом отношении могут представлять собой молитву, шутку, угрозу, укор, прославление чего-либо, приказ, похвалу, признание, пожелание, прощание, комплимент, призыв: "Нет, нет, не отменю священного обета"; "И лучшие мечты моей созданья отвергнул я навек"; "Так некогда обумывал с роптаньем / Я тяжкий жребий свой" ; "Так, достин ты укора"; "Вино и Вакхамы хвалили"; "Но я безрадостно с друзьями радость пел"; "Не нежность, прихоть вашу я признаньем страстным успокою"; " И я, певец утех, пою утрату их"; "Я требовал его [счастье] от неба и земли"; "Я славил...законы сладкие любви и наслажденья"; "Как сладить с глупостью глупца" Ему впопад не скажешь слова"; "Но я смеренно признаюся"; "Простите ветреные други"; "О Дельвиг! верь"; "Приду я с вами Вакха славить"; "А к вам молитва об одном"; "И огласят приветы наши / Весь необъемлемый Аид!" и др.

Сам Е.Баратынский не раз квалифицировал свои и чужие высказывания также, говоря современным языком, с позиций лингвопрагматики: забавное словцо, задумчивый совет, созвучные слова, затейливые остроты, язвительный язык, ревнивые обиды, жеманное вытье, подражательный плач и пр.

Как нам представляется, данный подход позволяет по-новому оценить творчество Е.Баратынского и создать его яркий и глубокий языковой портрет.